Центр изучения традиционной культуры Европейского Севера
СЕВЕРНЫЙ (АРКТИЧЕСКИЙ) ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени М.В. Ломоносова
ГЛАВНАЯ НАУЧНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ КООРДИНАЦИЯ ЭКСПЕДИЦИЙ
2008-2011 (Русский Север)

ПУБЛИКАЦИИ

УЧЕБНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

Расписание занятий

  Очное отделение   Заочное отделение

  Магистратура

  Аспирантура

ПРОЕКТЫ

ТОПОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ АРХИВА

ФОЛЬКЛОР В СЕТИ ИНТЕРНЕТ

ПУБЛИКАЦИИ / ФОЛЬКЛОР И ЕГО ИССЛЕДОВАНИЯ: ВЕК ДВАДЦАТЫЙ

Сергей Неклюдов*

ФОЛЬКЛОР И ЕГО ИССЛЕДОВАНИЯ: ВЕК ДВАДЦАТЫЙ

    Аннотация: Подведены некоторые итоги развития фольклора и науки о фольклоре – фольклористики – к началу XXI века. Определены перспективы её дальнейшего развития. Автор рассматривает содержание понятия «фольклор», его разновидности, жанры с позиции современного исследователя. Намечены перспективы развития самого фольклора с точки зрения содержательных и формальных изменений, связанных со стремительным развитием информационной среды. Названы современные подходы к изучению фольклора.
    Ключевые слова: городская культура, интернетлор, «непродуктивный жанр», постфольклор, «продуктивный жанр», сельский фольклор, «третья культура», урбанизация, устная традиция, фольклор, фольклористика, «фольклорная парадигма», фольклорный текст.

    Минувший рубеж веков/тысячелетий побуждает к подведению итогов и к предположениям о перспективах во всех областях гуманитарного знания; в этом отношении наука о фольклоре – не исключение. Как это неоднократно бывало в истории культуры, общество придает повышенное значение символике чисел и склонно проводить границы там, где они округляются до десятков, сотен, тем более – тысяч, хотя, разумеется, сам по себе рубеж веков и тысячелетий никакого рационального значения не имеет (в других, неевропейских культурах в этом качестве могут выступать, скажем, 12, 60 лет и прочие временные периоды, которыми меряется человеческий возраст и век). В ближайшем от нас прошлом такое случилось на рубеже XIX–XX столетий, за которым ожидался либо конец света, либо наступление светлого царства будущего (иногда – и то, и другое: сначала первое, потом второе). Нечто подобное происходило у нас на глазах и в течение последних двух десятилетий. Реальные социально-политические и культурно-исторические перемены были символически увязаны с милленаристской магией числа 2000, хотя, конечно, начались они раньше (кое в чем – значительно раньше) и не закончились по сей день. Наконец, надо отметить, что для самого фольклора и для науки о нем эти рубежи также не совпадают – вторые обнаруживают себя лет на двадцать позднее. Это естественно: на изменение культурной ситуации наука реагирует не сразу, его осознание отстает от реального процесса, так сказать, «по фазе» (и должно отставать – во избежание скоропалительных выводов).
    Начнем с фольклора. Как свидетельствуют данные социологии, во второй половине XX века «классические» устные сельские традиции исчезают, и этот процесс особенно набирает силу вследствие стремительной урбанизации страны в 1970-е годы. За четверть века – с конца 1950-х до середины 1980-х – количество городских жителей увеличивается с 52% до 74%; пустеют деревни и маленькие городки, а за их счет быстро растут большие города; весьма заметно повышается и общий уровень грамотности населения [Народное хозяйство, 1987; Население, 1988].
    Решительно изменяется ситуация в сфере культурных коммуникаций. В дописьменных обществах, как и в группах, территориально или социально остающихся на периферии письменных традиций, фольклор всегда является диалектным и локальным, практически не выходящим за пределы той или иной территории [Неклюдов, 2004, с. 15–22]. Передача устного текста связана исключительно с физическими возможностями носителя устной традиции. В традиционалистских сообществах люди, как правило, мало подвижны; соответственно, устные традиции лишь изредка выходят за их пределы. Конечно, при профессионализации сказительской деятельности появляются бродячие певцы, до известной степени расширяющие сферу распространения локального фольклора, однако их мобильность в конечном счете весьма ограничена (состоянием дорог, кошелька, здоровья), да и возможность его адекватного понимания уменьшается по мере удаления от своего региона. Дело обстоит несколько иначе у более подвижных кочевников, а также в условиях миграции более или менее значительных групп (переселений, колонизаций и т.д.), результатом чего является соприкосновение ранее разобщенных этнических традиций, а это может привести к интенсивному культурному взаимообмену и даже к возникновению смешанных, синтетических форм фольклора. Впрочем, условия для подобного смешения достаточно сложны и складываются далеко не всегда.
    Первым средством «технической» коммуникации (которая противопоставлена «естественной», т.е. устной, непосредственно-контактной [Чистов, 1995]) является письменность. Она предлагает принципиально иной тип хранения, передачи и воспроизводства текстов культуры, когда становится нормальным хранение текста без его воспроизведения и без его передачи. Если устное произведение невозможно оторвать от его носителя, то теперь происходит отчуждение продукта языковой деятельности от субъекта этой деятельности. Книжность позволяет безгранично расширить пространственно-временные зоны коммуникации – можно, записав текст, перенести книгу куда угодно. Фольклорный текст переходит из устной традиции в книжную, а из книжной – в устную, иногда по несколько раз меняя место своего пребывания и даже пересекая при этом этноязыковые границы (см., например, сюжет о Рустаме / Еруслане [Пушкарев, 1980]). Именно это является определяющей чертой для фольклора «классического» – в отличие от архаического. Именно книга – через переписывания / переводы / переложения / пересказы – становится первым инструментом, как сказали бы сейчас, «глобализации» фольклорного сюжета, – инструментом, распространяющим его далеко за пределы породившей его локальной традиции.
    Второй революцией в области культурных коммуникаций было изобретение записи звука и изображения – от дагерротипов и фонографов до современных цифровых технологий. Появление этих принципиально иных (по сравнению с письменностью) информационно-коммуникационных каналов имело важнейшее значение при новой смене «фольклорной парадигмы». Возникла возможность записи, хранения, трансляции живого звука и изображения, доступного и неграмотным, а не только письменного текста, прочтение которого требует хотя бы минимальной грамотности и допускает относительную свободу последующей исполнительской интерпретации. Если раньше городская культура попадала в деревню относительно узкими ручейками (через торгующих лубочной литературой офеней), то теперь она хлынула туда широкой рекой; поле воздействия граммофона, а затем и кинематографа быстро захватывает все более широкие слои населения, модифицируя, оттесняя на периферию, вообще стирая старые культурные традиции. Это радикально меняет прежнюю систему этических и эстетических ценностей, а также сами условия бытования сельского фольклора, почти не оставляя ему шансов на выживание. В результате все большее количество текстов и артефактов традиционной народной культуры отходит в разряд музейных экспонатов, памятников словесного и изобразительного искусства.
    В первую очередь подобная судьба постигает эпические жанры (былины, исторические песни, скоморошины), то же происходит с народными сказками. Уходит из обихода протяжная песня (представляющая собой мало обновляемый «основной фонд» песенной традиции), на протяжении всего XX века она – прямо на глазах фольклористов – вытесняется городскими балладами и жестокими романсами. Речь, таким образом, идет о «непродуктивных» жанрах, уже не способных к новообразованиям, хотя до сравнительно недавнего времени и продолжающих свое полноценное существование. Все попытки искусственно превратить «непродуктивный» жанр в «продуктивный» (пресловутые «новины» на базе «старин», советские «плачи», «сказы» и «сказки» [Топорков и др., 2002, с. 432–887]) оказываются полностью несостоятельными – фольклорные традиции совершенно очевидно не подчиняются регулированию «сверху». Несколько большую жизнеспособность обнаруживают обряды, особенно переходные, связанные с жизненным циклом, и сопровождающий их обрядовый фольклор. Современные родины, свадьбы, похороны сохраняют некоторые контуры традиционных ритуалов, но наполняются большим количеством модернизирующих элементов. Полноценной жизнью продолжают жить магические обряды и соответствующие тексты (заговоры, заклинания и пр.), а также устные рассказы (былички, предания, легенды), отражающие те или иные поверья и религиозно-мифологические представления. Однако и они не избегают содержательных и формальных обновлений, подчас приводящих к довольно курьезным результатам.
    Старая устная словесность стремительно вытесняется текстами «третьей культуры» – эта концепция была разработана более двадцати лет назад искусствоведом В.Н.Прокофьевым [1983]. Согласно его толкованию, «третья культура», наиболее яркие примеры которой относятся, в основном, к индустриальной эпохе (и к пореформенной России XIX–начала XX века), дистанцирована как от культуры «высокой», официально признанной, так и от «традиционно- фольклорной». Она включает в себя, с одной стороны, массовую культуру как таковую, производимую профессионалами «для сбыта», а с другой — собственно фольклор, который создается самими носителями «для потребления». Первоначально он возникает в городе, а затем распространяется за его пределы; в свое время мы предложили назвать этот тип низовых городских традиций «постфольклором» [Неклюдов, 1995, с. 4].
    Постфольклор сильно отличается от предшествующих устных традиций – фольклора и патриархального крестьянства, и тем более — архаических обществ. С одной стороны, он идеологически маргинален, полицентричен и фрагментирован в соответствии с социальным, профессиональным, клановым, даже возрастным расслоением общества (вплоть до ряда «закрытых» групп, например, криминальных). С другой стороны, из явления локального и диалектного, каким был фольклор традиционный и архаический, он стремится стать общенациональным, а в некоторых формах – даже глобальным, будучи тесно связан с «надгрупповым» профессиональным, авторским искусством – прежде всего, относящимся к массовым традициям; как уже было сказано, его «питательной средой» является новая коммуникативная ситуация постиндустриальной эпохи. Наконец, постфольклор решительно меняет свой жанровый и текстовой ассортимент, насыщаясь новой, актуальной топикой, сквозь которую, впрочем, проступают некоторые архетипические значения.
    Таким образом, со стороны содержательной и формальной фольклор, начиная с рубежа XIX– XX вв., быстро изменяется, и этот процесс может лишь прогрессировать. «Технологически» он несомненно также будет модифицироваться под воздействием стремительно меняющейся информационной среды. Фольклористике же в своих исследованиях желательно не отставать от осмысления этого процесса.
    Если теперь вернуться к науке о фольклоре, то, как это не странно звучит, одним из важных итогов российской фольклористики XX века является само возникновение той области знания, которую мы привычно именуем фольклористикой и которой в предыдущем столетии институционально, строго говоря, не существовало. Еще в конце прошлого века В.И.Ламанский [1890, с. XLI] имел основание писать: «Так называемый ф о л ь к л о р , ф о л ь к л о р и с т и к а с ее представителями ф о л ь к л о р и с т а м и , получили у нас полное право гражданства вслед за такими же новыми науками <…> социологиею и учением эволюций»; обратим внимание на это выражение – «новыми науками». Однако в полной мере данная область знания определила специфику своего предмета, своих целей и своих методов даже позднее, когда вышла в свет широко известная статья П.Б.Богатырева и Р.О.Якобсона «Фольклор как особая форма творчества» (1929), с небывалой дотоле четкостью отделившая словесность устную от письменной, а тем самым окончательно выведшая ее «из-под юрисдикции» традиционного литературоведения [Богатырев, Якобсон, 1971].
    Разумеется, в результате многолетних конкретных исследований и их теоретических обобщений фольклористика не только полностью легитимизировалась, но и выработала свои аналитические приемы, свой арсенал понятий и терминов. Что же касается своеобразия отечественной школы изучения традиционной повествовательной словесности, то оно обусловлено сочетанием генетического, стадиального, структурно-типологического аспектов анализа. «Поэтика и генезис былин» называет А.П.Скафтымов [1924] свою книгу о русском эпосе. «Ясно, что прежде, чем осветить вопрос, о т к у д а с к а з к а п р о и с х о д и т, надо осветить вопрос, ч т о о н а с о б о й п р е д с т а в л я е т», – объясняет В.Я.Пропп конечную направленность своего «морфологического» проекта (согласно которому «исследование не только морфологической, но и совершенно особой л о г и ч е с к о й структуры сказки <…> подготовляло изучение сказки как мифа») [Пропп, 1928, с. 12, 7]. «Сравнительная типология фольклора: историческая и структурная» – обозначает это соотношение научных стратегий Е.М.Мелетинский [1973]. Однако к настоящему времени подобный пафос совмещения исторических и структурных исследований, диахронии и синхронии, похоже, утрачивает свою силу. Разочарование в эволюционистской парадигме, недоверие к диахроническому анализу (идущее еще от классического структурализма) приводит к тому, что наука о фольклоре опять проходит через искушение «младограмматической» интерпретации фольклорных текстов и предпочитает заниматься материалом в его «горизонтальном срезе», а не в исторической динамике; к тому же любые реконструкции устных традиций, истинность которых никогда и ничем не может быть подтверждена – дело не слишком надежное.
    Надо иметь в виду, что размежевание предметного поля данной дисциплины в разных национальных научных традициях может сильно различаться [Чистов, 1995, с. 164–175]. Область, которая в отечественной науке называется фольклором, в западноевропейской науке попадает частично в этнографию, частично в краеведение, частично в культурологию (что обусловлено реальной представленностью фольклора в самой Европе и ее осмыслением культур «заморских стран»). Этот предмет обозначается и как устная литература, и как народная культура, что помимо всего прочего отражает разные исследовательские аспекты (филологические или культурологические) действительно синкретического явления. В российской же (и советской) науке издавна существовало устойчивое дисциплинарное разграничение «фольклора» (под которым понимались почти исключительно вербальные тексты) и «этнографии» (двумя компонентами которой были «материальная» и «духовная» культуры; к последней относились народные верования, обычаи и обыкновения, народное искусство и т.д.). Синкретический предмет оказывался таким образом как бы разрезанным «по живому»: скажем, быличка в качестве устного текста находилась в компетенции фольклориста, в то время как составляющие ее основу народные демонологические представления уже являлись предметом изучения этнографа. При этом, напомним, имелись в виду прежде всего архаические, сельские, патриархальные традиции с их прочно сложившимися и отчетливыми формами бытования.
    Однако за последние десять-пятнадцать лет это разграничение «предметного поля» гуманитарной науки в значительной степени оказалось нарушенным. Изменения объектов и методов фольклористики, влекущие за собой появление новой «научной парадигмы», стали ощутимы во второй половине 80-х годов: тогда, собственно, для отечественной фольклористики и закончился «не календарный — настоящий Двадцатый Век». Вектор этих изменений обозначился уже достаточно отчетливо и, по крайней мере в ближайшие годы, его направленность скорее всего сохранится. Кратко обозначим их.
    Во-первых, синкретический характер устных традиций (словесный текст – музыкальная форма – обрядовый или ритуализованный бытовой контекст) предполагает синтез знаний в этой области, лежащей на пересечении филологических, этнографических, искусствоведческих исследований; соответственно, и изучаться данный предмет должен как междисциплинарный. Об этой междисциплинарности много пишется, однако нельзя сказать, чтобы был достигнут хотя бы достаточный уровень взаимопонимания, например, между фольклористом-филологом и этномузыковедом, не говоря уж о реальных междисциплинарных (а не просто комплексных) исследованиях.
    Во-вторых, появляются новые ракурсы рассмотрения устных традиций; соответственно, в центре внимания оказывается не текст в качестве «имманентной структуры» (как в предыдущие десятилетия), а предтекстовые формы, интертекстуальные и контекстные отношения. Происходит «антропологизация» фольклористики, в качестве аналитического инструментария привлекаются приемы и методы сопредельных дисциплин. Методологические приобретения последнего времени (в теории коммуникаций, социологии, психологии, когнитологии и др.) позволяют усовершенствовать аналитический инструментарий в этой междисциплинарной области гуманитарного знания. Они сделали возможным комплексное обсуждение проблем, относящихся как к имманентной структуре культурных текстов, так и к прагматике и контекстам подобных традиций. Сравнительно- исторический, структурно-типологический и семиотический аспекты рассмотрения материала должны дополнять друг друга, демонстрируя многомерность результатов научного анализа.
    В-третьих, в число объектов фольклористики включаются продукты современной, преимущественно урбанистической «спонтанной» культуры, недавно возникшие или просто ранее не замеченные наукой. Под «спонтанными» здесь понимаются культуры, объединенные следующими признаками: несанкционированность сверху, неэлитарность, самопроизвольность зарождения и развития, принадлежность (как правило) к непрофессиональной сфере и преимущественно устный тип бытования; этот пласт «неофициальной» синкретической городской (и не только городской) культуры также далеко не всегда подпадает под привычные понятия «фольклор» и «этнография». Еще одной малоизученной областью остается «наивная литература», которая представляет собой весьма значительный массив в «низовой» письменной словесности; в текстах подобной «литературной самодеятельности» зачастую осуществляется и культурное самоопределение провинции. Освоение новой предметной зоны сдвинуло старые дисциплинарные границы и практически легитимизировало эту ранее не существовавшую область гуманитарного знания, материалы которой подлежат изучению в аспектах структурном, функциональном и коммуникативном. Исследование всего этого нового для науки материала опять-таки требует новых методологических приемов. В свою очередь данные занятия сами способствуют созданию адекватного материалу инструментария научного анализа.
    Наконец, где-то на пороге – еще более новое и уж совсем неизученное явление, которое обозначается термином интернетлор (internetlore), т.е. тексты, живущие в Интернете и парадоксальным образом воспроизводящие некоторые качества устной традиции (главным образом, речь идет об их пластичности, легкости отделения от автора / обладателя, о соотношении текста- памяти и текста-манифестации и т.д.). Здесь навыки фольклористики могли бы оказаться в высшей степени востребованными. Готова ли она, еще не вполне освоившаяся даже с ситуацией постфольклора, ответить на этот запрос времени?

Примечания


* Неклюдов Сергей Юрьевич – профессор Российского государственного гуманитарного университета, доктор филологических наук.

Литература


Богатырев, Якобсон, 1971 – Богатырев П.Г., Якобсон Р.О. Фольклор как особая форма творчества // Богатырев П.Г. Вопросы теории народного искусства. – М., 1971 [1-е изд.: Bogatyrev P., Jakobson R. Die Folklore als besondere Form des Schaffens // Verzameling van opstellen door ondleerlingen en bevriende vakgenooten opgedragen aan mgr. Prof. Dr. Jos. Schrijnen (Donum Natalicum Schrijnen). – Nijmgen Utrecht, 1929; 2-е испр. изд.: Jakobson R. Selected Writings. T. IV. Slavic Epic Studies. – The Hague Paris, 1966].
Ламанский, 1890 – Ламанский В.И. От редактора // Живая Старина. Вып. I. – СПб.: Изд. Имп. РГО, 1890
Мелетинский, 1973 – Мелетинский Е.М. Сравнительная типология фольклора: историческая и структурная // Philologica. Памяти акад. В.М.Жирмунского. – Л.: Наука, 1973.
Народное хозяйство, 1987 – Народное хозяйство СССР за 60 лет. – М., 1987.
Население, 1988 – Население СССР. – М., 1988.
Неклюдов, 1995 – Неклюдов С.Ю. После фольклора // Живая старина, 1995, № 1.
Неклюдов, 2004 – Неклюдов С.Ю. Самобытность и универсальность в народной культуре (к постановке проблемы) // Геопанорама русской культуры: Провинция и ее локальные тексты. Отв. ред.
Л.О.Зайонц. Сост. В.В.Абашев, А.Ф.Белоусов, Т.В.Цивьян. – М.: Языки славянской культуры, 2004.
Прокофьев, 1983 — Прокофьев В.Н. О трех уровнях художественной культуры Нового и Новейшего времени (к проблеме примитива в изобразительных искусствах) // Примитив и его место в художественной культуре Нового и Новейшего времени. – М., 1983.
Пропп, 1928 – Пропп В.Я. Морфология сказки. – Л.: Academia, 1928 (Вопросы поэтики. Вып. XII. [Гос. ин-т истории искусств, Отдел словесных искусств]).
Пушкарев, 1980 – Пушкарев Л.Н. Сказка о Еруслане Лазаревиче. – М., 1980.
Скафтымов, 1924 – Скафтымов А.П. Поэтика и генезис былин. – М.; Саратов, 1924.
Топорков и др., 2002 – Рукописи, которых не было: Подделки в области славянского фольклора. Изд. подгот. А.Л.Топорков, Т.Г.Иванова, Л.Н.Лаптева, Е.Е.Левкиевская. – М.: Ладомир, 2002.
Чистов, 1995 – Чистов К.В. Фольклор в культурологическом аспекте // Гуманитарий. Ежегодник Петербургской гуманитарной академии. – СПб., 1995. – № 1

Авторизация
Логин
Пароль
 
  •  Регистрация
  • 1999-2006 © Лаборатория фольклора ПГУ

    2006-2017 © Центр изучения традиционной культуры Европейского Севера

    Копирование и использование материалов сайта без согласия правообладателя - нарушение закона об авторском праве!

    © Дранникова Наталья Васильевна. Руководитель проекта

    © Меньшиков Андрей Александрович. Разработка и поддержка сайта

    © Меньшиков Сергей Александрович. Поддержка сайта

    Контакты:
    Россия, г. Архангельск,
    ул.  Смольный Буян, д. 7 
    (7-й учебный корпус САФУ),
    аудит. 203
    "Центр изучения традиционной культуры Европейского  Севера"
    (Лаборатория фольклора).  folk@narfu.ru

    E-mail:n.drannikova@narfu.ru

    Сайт размещен в сети при поддержке Российского фонда фундаментальных исследований. Проекты № 99-07-90332 и № 01-07-90228
    и Гранта Президента Российской Федерации для поддержки творческих проектов общенационального значения в области культуры и искусства.
    Руководитель проектов
    Н.В. Дранникова

     

    Rambler's Top100

    Наши партнеры:

    Институт мировой литературы РАН им. А.М. Горького

    Отдел устного народно-поэтического творчества
    Института русской литературы
    (Пушкинский дом) РАН

    Московский государственный университет имени М.В.Ломоносова

    UNIVERSITY OF TROMSØ (НОРВЕГИЯ)

    Познаньский университет имени Адама Мицкевича (Польша)

    Центр фольклорных исследований Сыктывкарского государственного университета

    Центр гуманитарных проблем Баренц Региона
    Кольского научного центра РАН

    Институт языка, литературы и истории КарНЦ РАН

    Удмуртский институт истории, языка и литературы УрО РАН

    Государственный историко-архитектурный и этнографический музей-заповедник КИЖИ

    Министерство образования, науки и культуры Арханельской области

    Архангельская областная научная библиотека им. Н.А. Добролюбова

    Отдел по культуре, искусству и туризму администрации МО
    " Пинежский муниципальный район "

    Институт математических и компьютерных наук Северного (Арктического) федерального университета имени М.В. Ломоносова

    Литовский эдукологический университет