Центр изучения традиционной культуры Европейского Севера
СЕВЕРНЫЙ (АРКТИЧЕСКИЙ) ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени М.В. Ломоносова
ГЛАВНАЯ НАУЧНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ КООРДИНАЦИЯ ЭКСПЕДИЦИЙ
2008-2011 (Русский Север)

ПУБЛИКАЦИИ

УЧЕБНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

Расписание занятий

  Очное отделение   Заочное отделение

  Магистратура

  Аспирантура

ПРОЕКТЫ

ТОПОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ АРХИВА

ФОЛЬКЛОР В СЕТИ ИНТЕРНЕТ

ПУБЛИКАЦИИ / Статьи / Н.В. Дранникова. Образ жителя Севера в анекдотах // Народные культуры Русского Севера. Фольклорный энтитет этноса. Вып. 2: Материалы российско-финского симпозиума (Архангельск, 20-22 ноября, 2003 г.). Архангельск: Поморский ун-т, 2004. С. 106-122.

В данной статье рассматриваются проблемы прозвищной нарратизации, имеющей различные проявления. Речевой стереотип выступает не как законченный дискурс, а как его потенциальность6, реализуемая в нарративе. Прозвищный нарратив имеет свои сюжеты и героев. Коллективные прозвища (далее – КП), существующие в виде лексемы, могут встречаться в различных жанрах фольклора, а тексты, в состав которых они входят, образуют отдельную область традиционной культуры. Предметом нашего исследования являются тексты, ставшие знаковыми для местных сообществ, что способствует становлению и поддержанию идентичности этих локальных групп. Они составляют дискурс прозвище/характеристика локальной группы населения. Референт нарратива вполне понятен только определенной группе – его коммуникативная функция реализуется в соседних местных сообществах. Широкое распространение получает только тот текст, чей денотат известен каждому представителю группы.

В последнее время в науке объектом анализа все чаще становятся интерактивные свойства коммуникации (социально значимые параметры, ситуации общения и т.д.). При анализе интересующих нас нарративов мы использовали как жанровый, так и дискурсивный подходы. К изучению фольклорного дискурса обращались различные исследователи2.

В прозвищных нарративах широко используются традиционные мотивы комической прозы. При этом наблюдается двусторонний процесс: 1) либо анекдот разворачивается из уже имеющегося прозвища, 2) либо уже существующее прозвище прикрепляется к определенному сюжетному типу. Одна и та же речевая ситуация может порождать и номинативы, и фольклорные тексты. Н.П. Андреев в “Указателе сказочных сюжетов по системе Аарне” выделил раздел “О пошехонцах”3. Ю. Кшижановский в «Систематическом построении “Польская народная сказка”» озаглавил соответствующий раздел “Анекдоты о глупых соседях” (гнездовцах, мазурах, тушковянах), а также о представителях других этносов – русинах, полешуках4, венграх и т.д.5 В “Сравнительном указателе сюжетов. Восточнославянская сказка” (далее – СУС) его составители выделили раздел “О глупцах и простаках (пошехонцах)” (СУС 1200–1349). В русской литературе первым упомянул пошехонцев М.Д. Чулков, затем – В.С. Березайский6. Впоследствии анекдоты о пошехонцах неоднократно переиздавались и допонялись новыми сюжетами7. Образы пошехонцев в анекдотах, по нашему мнению, появились под влиянием литературы. В народной традиции глупцами являются не пошехонцы, а представители местных микрогрупп. В 1955 году от сказочника А.И. Кривцова в деревне Гаютино Пошехонского района Ярославской области была сделана запись сказки “Про двух портных пошехонов”, в которой действуют умные пошехонцы8.

В народной комической прозе были свои глупцы (вятские, олонецкие, архангельские и т.п.). В анекдотах происходит варьирование локального атрибута персонажей в текстах, построенных по традиционным схемам. Использование локального обозначения, по нашему мнению, связано с реальными социальными отношениями, что тоже является знаком, как и “пошехонцы”, но с большей приближенностью к реальному опыту.

В интересующих нас анекдотах преобладают сюжетные типы “О глупцах и простаках (пошехонцах)”, “О дураках”, реже встречаются “О хитрых и ловких людях”. Этнический / субэтнический образ раскрывается в произведениях комической прозы, относящихся по своему содержанию к этнонимическим. Различные КП имеют различные сюжетопорождающие возможности, например, большими обладает присловье толоконники. Так называли жителей городов Каргополя (Арх.), Вологды и Вятки, Калязина (Твер.), Углича (Яросл.). На территориях Русского Севера и Северо-Запада России был наиболее распространен сюжет о том, как представители различных местных сообществ “Варят кашу (толокно) в проруби” (СУС 1260). Популярность данного мотива во многом связана с тем, что толокно долго употреблялось в пищу в определенных местностях. Анекдот найден нами в трех вариантах: в первом из них глупцы в дороге “варят обед” и затем, не дождавшись его, прыгают в реку Вятку (Вят. фол., с. 9–10). Во втором – после того как кашевар развел толокно в Волге, а ложки едоков оказались пустыми, они уверяют, что толокно съел водяной (Дилакторский, 1894). В третьем – чтобы выяснить, почему толокно не густеет (хряснет), каргополы прыгают в прорубь вслед за поваром (Фил. зап., с. 67). Широкое распространение анекдота свидетельствует как о хозяйственной общности указанных территорий, так и об общности когнитивных стереотипов, которые привели к возникновению этих произведений. В ХХ веке прозвище толоконники получило более реалистическое объяснение, его происхождение исполнители мотивируют тем, что вологжане когда-то посыпали толокном дорогу из-за того, что было очень скользко (д. Костюнинская, Вожег., Вол., М.В. Корюхова, 1928).

Некоторые анекдотичные сюжеты появляются в результате нарратизации паремий. В отношении КП толоконники нами отмечена не только нарративная, но и паремиологическая стереотипия. В словаре В.И. Даля приводится поговорка о том, что вологжане толокном Волгу замесили (Даль, т. 2, с. 32). Само прозвище, возможно, содержит в себе отголоски обряда кормления воды9, который был распространен в этих местах.

КП объясняются с помощью анекдотов о глупцах. К “бродячим” сюжетам комической прозы, в которой действуют жители различных микроареалов, относится тип 1287 (Не могут сосчитаться: каждый считающий пропускает себя). Он реализуется на уровне различных сюжетов. Жителей деревни Хаврогоры (Холм.) называли бессчётными, деревни Кузаранды (Медв., Кар.) – девятыми людьми. Оба прозвища являются смысловой доминантой группы анекдотов “О глупцах и простаках (пошехонцах)”. Общефольклорные сюжеты приспосабливались к местной истории. Мотивация прозвища в динамике могла меняться от анекдотичной до более “прозаической”. Проиллюстрируем этот процесс на примере присловья бессчётны(е). В нашем распоряжении имеется семь его вариантов10. Хронологический диапазон их записи составляет около ста двадцати лет. В словаре А.Н. Подвысоцкого, опубликованном в 1885 году, приводится следующий текст:

“Бурею опрокинуло карбас, на котором они (жители д. Хаврогоры, Холм. – Н. Д.) переправлялись через Двину, и когда уцелевшие стали их искать, то хотя всех их плыло сорок человек, из реки вытащили уже пятьдесят утопленников, но они утверждали, что еще не всех досчитались”.

В современной записи анекдота, сделанной в 2003 году, хаврогорцы тонут по вине безногого перевозчика Николая Маркова. В лодку садится сорок человек, а на другой берег переплывает всего тридцать девять. Личность и исчезновение одного из них оказываются покрыты тайной. Анекдот наполняется конкретным содержанием, в тексте просматривается тенденция к его превращению в рассказ. В то же время появление в нем фигуры безногого перевозчика позволяет включить его образ в систему традиционных представлений, где “чужие” наделялись телесными аномалиями.

В другой записи, как и предыдущая относящейся к началу ХХI века, вместо хаврогорцев в реке утонули коровы. Сюжетная ситуация с утонувшими коровами, которые также оказались “бессчётными”, но уже по другой причине – из реки выловили гораздо больше трупов, чем утонуло коров на самом деле. В современном варианте текст дополняется рационалистическими объяснениями:

“Бессчётные Хаврогоры” назывались так потому, что у них утонули коровы. А когда коров выловили, их оказалось больше, потому что ниже по течению уносило трупы других коров, которые тонули раньше. Поэтому точно не знали, сколько утонуло коров. Вот жителей Хаврогор и назвали “бессчётные Хаврогоры”. (Архангельск, И.К. Помазкина, 1985)

Географические объекты, фамилии, различного рода реалии, упоминающиеся в текстах, являются аргументами, подтверждающими истинность изложения. В анекдоте появляются “прозаические” подробности и географические объекты, например: хаврогорцы едут в лодке на праздник в село Емецкое и т.п. С течением времени произошла бытовизация КП, а само оно получило более реалистические мотивации: было огромное количество деревень, поэтому возникло прозвище11 (Архангельск, Ю. Гельфанд, 1983) или выращивали много пшеницы, поэтому и “бессчётны” (Архангельск, Л. Маслова, 1982). В парадигму вариантов анекдота входит еще один сюжет – «хаврогорцы запутались в подсчетах мешков с мукой, и поэтому стали называться “бессчетными”. В анекдотах упоминается, что антропоним возник в соседней деревне Пингише. Между двумя этими деревнями существовала конкуренция, которая происходила из-за того, что в Пингише была плохая земля (урожаи были низкими и, кроме репы, ничего не вырастало), а в Хаврогорах – хорошая, и урожаи были высокими. Широкое распространение коллективных именований микрогрупп, проживащих в Хаврогорах и Пингише (см. далее), позволяет утверждать, что здесь находился один из исторических центров Подвинья. Данный сюжет повторяется на территориях различных регионов и встречается в Карелии. Его модификацию представляет собой анекдот о происхождении КП девяты(е) люди, которым называли жителей деревень Кузаранды (Медв., Кар.) и Суйсарь (Кар.). Первый его вариант был опубликован в 1863 году К.М. Петровым12. Еще один текст в 1898 году обнародовал Г.И. Куликовский.

Современная запись анекдота была сделана в начале 1980-х годов Л.П. Михайловой. Его содержание уже редуцировано: жители деревни Суйсарь пересчитывают не себя, а свои шапки (Михайлова, с. 69). Числительное девятый имеет значение насмешки13: девята(я) кость от задницы, девята(я) вода на киселе, что означает “дальняя родня” (с. Карпогоры, Пин., В.Н. Рухлов, 1960). Мы полагаем, что еще одним значением атрибутива девятый является удаленность.

Как правило, в таких анекдотах соседи совершают неправильные поступки, их действия лишены логики. Они сеют соль, тащат на крышу корову, пытаются доить кур, вгоняют лошадь в хомут и т.д. В корпус сюжетов “О дураках” входит сюжетный тип –1698*С (Мужицкое поздравление). Рассмотрим особенности его бытования в Архангельской и Вятской областях и Карелии. Жители села Долгощелье Мезенского района (Арх.) получили прозвище турки. Именование турки довольно часто встречается в прозвищном ономастиконе Северо-Запада России. Любой экзоэтноним служит обозначением инородного, неправильного, некультурного. В нашей коллекции в нескольких вариантах представлены объяснения его происхождения14:

В Долгощелье ехал архиерей. Народ встречал его на берегу, а один мужик на лодке поплыл навстречу. Лодка перевернулась, и мужик стал тонуть. Толпа народа это увидела, и кричит одна половина: “Да здравствует!”; другая – “Спасай, тонет!” Архиерей послушал и сказал: “Ну, и турки!”15 (г. Мезень, М. Терентьева, 1982)

В анекдоте содержится травестизм: в некоторых вариантах вместо священника приезжают цыгане, царский воевода, губернатор, родственник царя, князь или К.Е. Ворошилов, когда-то отбывавший здесь ссылку. В текстах с упоминанием царского родственника правомерно видеть “глухое” воспоминание о Великом князе Владимире (дяде Николая II), который командовал Санкт-Петербургским военным округом и, действительно, совершил поездку в Поморье в 1884 году. КП турки, как и другие иноэтнические антропонимы, связано с категорией “иного”, потустороннего. Поведение жителей Долгощелья, которые нарушают установленные нормы поведения, соответствует восприятию “чужого” в народной культуре. Ситуация приезда значительной персоны носит инвертированный характер. Вместо торжественной встречи сельчане ведут себя как во время трагического происшествия. В некоторых вариантах рассказа, пока все жители были на берегу, их дома разграбили цыгане, вызвавшие эти дополнительную суматоху. Встреча приобрела фарсовый характер.

Жанровые границы в повествовательном фольклоре очень зыбки. Анекдот о долгощельских турках в одной из записей приобретает черты социально-утопической легенды о дальних землях и обретении идеала (с. Койда, Мез., Д. Малыгина, 1985)16. Согласно ей, местный житель мечтал увидеть Турцию, но его мечте не суждено было осуществиться, и он в дальнейшем основал деревню Турцию, которую впоследствии переименовали в Долгощелье, а ее жители получили прозвище турки. К дискурсивным особенностям текста относятся комментарии исполнителя: “Кто знает, что ему в голову взбрело”.

Ситуация ошибочного узнавания/неузнавания персонажа является типичной для комической прозы. В соседних с Архангельской областью регионах сюжетному типу “Мужицкое поздравление” близки тексты о происхождении КП молотниковские турки (Вят.) и Кулмукса-звонари (Кар.). В них за турок принимают катальщиков валенок, когда-то ходивших по деревням с целью заработка (Вят. фол., с. 14), или же во время русско-турецкой войны их путают с артелью рабочих, возвращавшихся с завода (Зеленин, Путеводитель, с. 152–153; Вят. фол., с. 11). В анекдотах этого типа преобладает мнимая логика событий и поведения персонажей. Жители Кулмуксы торжественно ждали к церковной службе батюшку, поэтому при виде первых появившихся саней начали звонить в колокола, но вместо “уважаемого гостя” в санях оказался цыган (Михайлова, с. 70–71). Звонарь – человек, звонящий в колокола, в народной речи – пустозвон, болтун. В прозвище слились оба эти значения.

Ситуация неожиданного появления какой-нибудь значительной персоны или большой группы людей, вызывающей своим появлением путаницу, оказывается широко распространенной в нарративах, являющихся знаковыми для различных микрогрупп. Сюжетную модификацию СУС–1698*С представляет собой текст, объясняющий происхождение коллективного именования жителей деревни Плёсо (Холм.) японцы17. Он объединяет в себе жанровые признаки анекдота и предания. Время его возникновения относится исполнительницей к периоду гражданской войны (при этом имелась в виду русско-японская война 1905 года. – Н. Д.).

Деревню Плёсо (Хаврогоры) прозвали Японией. Еще в годы Гражданской войны это случилось. Какой-то раз заметил мужичок больность изложения. В анекдоте появляются “прозаические” подробности и географические объекты, например: хаврогорцы едут в лодке на праздник в село Емецкое и т.п. С течением времени произошла бытовизация КП, а само оно получило более реалистические мотивации: было огромное количество деревень, поэтому возникло прозвище11 (Архангельск, Ю. Гельфанд, 1983) или выращивали много пшеницы, поэтому и “бессчётны” (Архангельск, Л. Маслова, 1982). В парадигму вариантов анекдота входит еще один сюжет – «хаврогорцы запутались в подсчетах мешков с мукой, и поэтому стали называться “бессчетными”. В анекдотах упоминается, что антропоним возник в соседней деревне Пингише. Между двумя этими деревнями существовала конкуренция, которая происходила из-за того, что в Пингише была плохая земля (урожаи были низкими и, кроме репы, ничего не вырастало), а в Хаврогорах – хорошая, и урожаи были высокими. Широкое распространение коллективных именований микрогрупп, проживашое количество людей, поднимающихся на угор, сразу заметил – нездешние. А ведь война была, поднял панику: “Японцы, японцы наступают!” (а в это время было много интервентов), люди поверили: не было у них ни газет тогда, ни радио. Всей деревней бросились защищать свои дома, детей: кто с косой, кто с лопатой, кто с граблями, у кого и ружье! Вышли – ждут боя. Вдруг смотрят: а это никакие не японцы, а наши русские, красногвардейцы то есть! С тех пор и зовут Плёсо Японией. (Архангельск, Г.П. Опокина, 1932)

Коллективная историко-культурная память является неотъемлемой частью локальной идентичности. Анекдот содержит факты местной истории. В нем упоминаются оккупировавшие Русский Север в 1918–1920 годах интервенты, лагеря которых располагались на территории бывшего Холмогорского уезда, столкновения оккупантов с войсками Красной армии, местом действия является угор – обрывистый берег реки Северная Двина.

В анекдотах происходит постоянная путаница, смешиваются различные ассоциативные ряды. Point анекдота о глухих/глухом, относящихся к сюжетным типам 1698, основан на паронимической аттракции. Содержащаяся в них языковая игра является средством осмеяния соседнего сообщества и эксплицирует их глупость как основную групповую черту.

Жителей села Сояна называют “глухарями”. А называют так потому, что много лет назад приехал в это село один барин. Окликнул он близко проходящего мужика. А тот ему: “Чаво? Чаво? Чаво?” “Поди сюда!” – кричит барин. “Чаво вам?”. “Поди сюда, дурень!” – крикнул барин.

“Кого приведи?” – ответил мужик. “А, поди ты отсель, глухарь ты этакий”, – буркнул барин. Сел он обратно в сани и поехал, крикнув напоследок: “Вот и живите глухарями, света Божьего не видя”18. (с. Койда, Мез., Е.М. Малыгина, 1930)

Кульминация рассказа включает в себя разговор барина с местным мужиком. Она строится на каламбуре – смешении слов поди (иди) и приведи. Анекдот имеет неожиданную концовку, в которой барин дает прозвище местному сообществу. В анекдоте переплетаются два мотива: “Не понимают друг друга из-за глухоты” и “Комические ответы насмешника (мужика) простаку (глупому барину)” (№ 1702 С*).

Образ места создается в фольклоре в первую очередь. В фольклорном тексте реализуются когнитивные стереотипы. В приведенном тексте присутствуют знаки, репрезентирующие локальную идентичность: сообщество, получившее прозвище, живет в глухом лесу, деревня расположена на реке Сояне – притоке Кулоя, о пренебрежительном отношении к микрогруппам, проживающим по притокам, мы писали в других главах. Контакты этих сообществ с другими местными социумами были весьма ограничены, что и наложило отпечаток на его содержание.

Представители локальных групп выступают в анекдотах неловкими и беспомощными. Они постоянно совершают нелепые поступки. Любители тяста/теста заонежане всегда берут его с собой в ведре – квашонке. Однажды она проваливается сквозь сани и начинает мешать их движению. Но вместо того, чтобы вынуть квашонку, заонежане начинают “понукать лошадь”, а потом делают вывод, что они наехали на пень (Куликовский, с. 123). К анекдотам “О глупцах и простаках” восходит один из вариантов объяснений КП тестянники. Он заключается в том, что заонежане в озере рубили кадушку с тестом (НКТК). Заонежским тестянникам близки пинежские мусённики (д. Каскомень, Пин.). Они, как и заонежане, всегда брали с собой в дорогу туес с мусёнкой (кашей из ячменя). Но, в отличие от заонежан, каскоменцы были не только “глупыми”, но и жадными. В роли мифологического трикстера, из-за действий которого возникло прозвище, в анекдоте выступает местный старик. Находясь в другой деревне в гостях, он варит для себя мусёнку, а ее остатки забирает с собой (с. Сура, Пин., А.И. Дорофеева, 1913).

Сакральное в анекдотах меняется местами с профанным. Молитва, которая должна быть обращена к Богу, посвящается лесной кокоре. Жители города Котельнича (Вят.) во время половодье приняли плывущее по реке дерево за чудовище и начали молиться ему, чтобы оно не встало поперек реки (Зеленин, НП, с. 76; Зеленин, Путеводитель, с. 152). В публикации А. Можаровского молитва включена непосредственно в текст: “Липовая кокора! моли Бога о нас”19.

Еще одним из наиболее распространенных сюжетных типов прозвищной комической прозы является 1699 (О неправильном произношении). К нему относятся тексты о зырянах, пустозёрах, устьцилемах и карелах, опубликованные в книге Н.Е. Ончукова (№ 23–25, 214). В архиве Поморского государственного университета указанный тип представлен текстом, объясняющим происхождение прозвища жителей острова Моржовца (Мез.), расположенном в Белом море20.

Недалеко от деревни Койды находится в самом Белом море остров Моржовец, который тридцать два километра в длину и десять километров в ширину. Мало людей там живет, но люди и им прозвище дали – “морыками” зовут. А прозвище это произошло потому, что жил там раньше старичок, который не мог выговаривать слово “морж”, да и не пытался. Как пойдет он за морошкой, лень его одолеет, и выйдет он на бережок, ведёрко поставит и кричит: “Морыки, морыки, сюда плывите да морошку в ведерко соберите!”. Говорят, полоумный он был. С тех пор немногочисленное население этого острова называют “морыками”. (с. Койда, Мез., Е.М. Малыгина, 1930)

Анекдот содержит в себе местные реалии: его действие происходит на острове, который расположен в Белом море, на нем растет северная ягода морошка, указывается, что население острова немногочисленно. В содержании анекдота важную роль играет сказочный мотив “разговор человека с животными”. Он напоминает сказку “По щучьему велению” (СУС 675). Этнопсихологическим стереотипом, связываемым с локальной микрогруппой, проживающей на Моржевце, выступает лень.

Одни из сюжетов анекдота были популярны и широко распространены в различных регионах России, другие явились редкими. Редким можно считать сюжет о жителях деревни Евсино Каргопольского района, записанный фольклорной экспедицией РГГУ21. Сюжетообразующую роль в нем играет ситуация смехового обнажения, имеющая характер инвективы, когда с целью оскорбления противника ему показываются половые органы. Анекдот передает представления соседних сообществ о глупости местных жителей. Приведенный выше текст лишь отдаленно взаимодействует с сюжетным типом 1262 (Глупец мысленно грешит с попадьей, стоя на другом берегу реки), но ни в коем случае не повторяет его.

К выделенной группе анекдотов примыкают сюжеты об “инородцах” (представителях других этносов). Они, как и предыдущие, относятся к сюжетному полю номеров СУС 1200–1349 “О глупцах и простаках (пошехонцах)”. Некоторые из них помещены в раздел “Разные дополнения к анекдотам”22. Впервые они были выделены А.Н. Афанасьевым23. В сборнике сказок он опубликовал тексты о москалях (№ 454, 461, 469–475, 478), панах/поляках (№ 468, 467, 479), хохле (№ 521), жидах и представителях других этносов. Е.А. Чудинский назвал подобные тексты побасенками24.

В публикациях Е.А. Чудинского и Н.Е. Ончукова имеются тексты о зырянах25 и карелах. Один из них (о кареле) не был опубликован Н.Е. Ончуковым из-за его неприличности26. “Инородцы” в них не понимают обычных явлений, их поступки алогичны. В анекдотах активно используется имитация речи этнически “чужих”. Представители других этносов говорят о себе в среднем роде (одно) или во множественном числе (ми). Этноним карел также употребляется ими в среднем роде – корело27, в их именованиях используются фамильярные формы – кареляк, корело, что усиливает представление об их “глупости”. Я.И. Гин высказал мнение о том, что в текстах сказок встречается колебание рода персонажей28. Он отмечал, что колебания рода присущи персонажам “чужого мира”, антогонистам. Представители чужого этноса в народной культуре ассоциировались с колдунами.

Для корпуса анекдотов об инородцах является типичным мотив “непонимание инородцами самых обычных явлений и предметов”. В “Филологических записках” за 1901 год был опубликован анекдот о русском путешественнике, передвигающемся в обществе карел, СУС – 2220** <Человек неправильно понимает либо не расслышал слова собеседника> :

Один путешественник странствовал в обществе корел, утомившись переездом через озёра, спросил, скоро ли доберутся. В ответ на это “корел” ответил: “Скоро, бачка, скоро – большая половина проехали, а этта половина гораздо поменьше”29. (Фил. зап., с. 64)

Карел не может объяснить, какое расстояние он проехал. Ему не понятен смысл слова “половина”. Она, по его мнению, может быть большая и меньшая. Глупость “инородцев” в анекдотах может принимать гиперболические формы. В тексте № 26 из сборника Н.Е. Ончукова СУС 2073* (Год такой) заключается насмешка над зырянами, проживающими в селе Усть-Ижма (Коми). Его сюжет содержит диалог, в котором один из зырян объясняет появление в деревне большого числа беременных “неудачным” годом. В книгу был помещен еще один “зырянский” анекдот – “Зырянская вера” (Ончуков, № 30)30. “Инородец” нарушает христианские заповеди: во время ледохода он из чувства страха начинает угрожать святому Николаю, за что и получает возмездие – его дом пробивает льдина. В анекдоте сталкивается два контекста: один связан с набожностью пустозёр, второй – с их хитростью и жадностью. Их пересечение создает дополнительный комический эффект. В символическом плане действия зырянина соотносятся со сферой “иного”, “потустороннего”; а в реальном – с глупостью и недостаточной сообразительностью. Как уже отмечалось, повествовательный фольклор отличается жанровой диффузией. Кульминация анекдота (разрушение дома) вызывает ассоциации с легендой с сюжетным мотивом “наказание за непочитание”.

В шутливых рассказах русские высмеивают лень карел. Их ограниченность подчеркивается имитацией их речи: произнесение шипящих вместо свистящих звуков: “Эхе-хе. Шкоро ли шуббота-то, хоть бы в байну сходить” (Ончуков, № 214). Звукоподражение – один из способов, характеризующих представителей “иного” мира. Отклонение от норм речевого поведения – важная отличительная черта мифологических персонажей31. Этот прием часто используется для характеристики представителей соседних микрогрупп и других этносов. Глупость зырянина подчеркивается его речью, коверкающей русское произношение (Ончуков, № 23). Усердно молясь иконе Богородицы, он из-за своего рвения нечаянно сжигает ее. Это же значение имеет известная русская пословица: “Заставь дурака молиться – лоб расшибёт”.

В народной традиции существуют анекдоты и с противоположным содержанием, в которых сами “инородцы” высмеивают русских, – “Зыряне смеются над устьцылёмами” (Ончуков, № 25). Они передразнивают особенности их речи – тянут как русское население Печоры гласные звуки (Парфентей –е – й, а Парфент– е– й! / – Чего – о? / – Куда пое-х-ал? / – В Пинег – у. / Пошто – ле – е? – На база – а – р. / Купи мне икон – у. / – Какую – ю? / А Миколу – у); и их набожность, вероятно, связанную с сильным распространением на Печоре старообрядчества. Значительная часть русского населения данного ареала была потомками защитников старой веры, бежавших из центральных губерний от преследования32. Анекдот был записан от зырянина-ижемца Ю.П. Канева33, занимавшегося торговлей и часто бывавшего в Москве и Петербурге. Его вид деятельности способствовал расширению кругозора, что позволило ему в культурном отношении подняться над русским населением Печоры. От других “инородцев” зыряне отличались предприимчивостью и более высоким уровнем развития, они “служили посредниками в торговых сношениях запада с Сибирью, Туркестаном, Персией и даже Индостаном. Торговые пути, пролегавшие через Уральские горы, до сих пор известны под именем “зырянских дорог”34. Этим можно объяснить нетипичность для прозвищного дискурса восприятия русских зырянами.

Сами русские, находясь в иноэтнической среде, продолжали высмеивать своих соотечественников – “Устьцилёмы над пустозерцами смеются” (Ончуков, № 24). Вышучиванию подвергались хитрость и жадность последних. Соперничество между Усть-Цильмой и Пустозерском могло происходить из-за рыбных и звериных угодий. Пустозёры были богаче устьцилёмов, так как имели больше угодий, расположенных по Печоре, Большеземельской и Малоземельской тундрам.

Одни и те же сюжеты были распространены в различных регионах Европей-ского Севера России. Устойчивые мотивы о глупцах прикреплялись не только к самому Пошехонью, но и к соседним с Ярославской областям – Архангельской, Вятской, Вологодской, Карелии. В сказочной прозе известны анекдоты о том, как глупцы “носят солнечный свет в мешках (решетах, корытах): в дом без окон” СУС 1245. Аналогичный сюжет используется в качестве характеристики жителей городов Кадники (Вол.) – “Кадниковцы – в бочонок солнышко ловили” (Дилакторский) и Рязани, которые тоже “мешком солнышко ловили” (Даль, т. 2, с. 461). В книге иеромонаха Леонида “История церкви в пределах нынешней Калужской губернии и калужские иеромонахи”35 содержалось свидетельство о существовании обряда “загонять солнце под Петров день”. Присловья содержат в себе отголоски этого обряда. А.Л. Топорков, анализируя формулу севернорусских причитаний “да решетом света наношено”, считает, что решето имеет сложную символику: “оно является вместилищем чудес, даров” и “решету уподобляется небесный свод или солнце”36.

Сюжетной модификацией СУС 1210 (Тащат корову на крышу: пастись) является рассказ о жителях Кузаранды (Медв., Кар.). В Заонежье их считали карелами и называли бесхвостниками. Про них говорили, что крыши в их деревне плоские (то есть односкатные) и будто бы однажды кузаранд-цы на такую крышу подняли теленка, чтобы он съел выросшую на ней траву. А когда его стаскивали с крыши вниз, то оторвали животному хвост37.

Любое имя – “нарративное ожидание”38. Прозвища могли быть экстрактом целого произведения или выступать в виде аллюзии на какой-нибудь анекдот или устный рассказ. В этом случае их объяснения имеют характер неразвернутых анекдотичных мотивов: каргополы “наживали состояние, выпрашивая по всей губернии на погорелое. Хозяин запрягал лошадёнку похуже, обжигал оглобли и ездил всю зиму по губернии” (Киприянов, с. 67–68). Локально-групповое прозвище каргопол, широко известное по всему Северу, – жганая/палёная оглобля39. “История” о палёной оглобле близка группе анекдотов “О хитрых и ловких людях” (СУС 1525–1639). Возможно, что данное КП связано с существовавшим в прошлом магическим действием, когда обжигание концов оглоблей приносило удачу: “<Каргополы> верили, что удача им будет сопутствовать, а неудача отступит прочь”40. По народным представлениям, огонь – одна из стихий мироздания. В народных обрядах и магии ему придавалось очистительное значение41.

Нарратизацией присловья псковичи небо кольями подпирали (Даль, т. 2, с. 26) является анекдот о жителях Пскова, которые “Небо подпирают колья-ми”, думая, что низко стелящиеся тучи падают на землю (СУС – 1250***). Он был опубликован И.П. Сахаровым в 1841 году. Гиперболизация создает в нем дополнительный комический эффект. Можно предположить о существовании в прошлом подобного обряда. В севернорусской традиции распространено поверье о том, что вызвать дождь можно граблями, повернутыми к небу зубцами42.

Некоторые стереотипные выражения выступают в роли КП и имеют в своей основе скрытый сюжет. Имитируя речь жителей Пинеги (Арх.), их передразнивали: Покупала по цетыре денежки, продавала по два гросыка, барыса куца куцей, а денег ни копиецки43 (Максимов, с. 28; Подвысоций, с. 122; Лихачев, с. 284). Выражение восходит к сюжетному типу – 1340* (Глупая женщина: не умеет считать алтынами и настаивает, чтобы вместо запрошенных торговцем сорока алтын заплатить рубль двадцать копеек).

Сюжет о глупцах может заключаться и в одной лексеме – таржепола-пошехонцы (с. Таржеполь, Прион., Кар., Михайлова, с. 72). К типу 1228 “Глупцы стреляют из ружья” восходит выражение “Вятские мужики зарядили трубу и выстрелили в сторону Турции” (Архангельск, Л.В. Мельникова, 1953).

Гораздо реже в нарративах местное сообщество является умным и сообразительным44:

Целегора (Мез.) – рекоставы. Однажды долго река не вставала. А сено за рекой, как-то надо везти его скотине, которая была голодной. Догадались:веревку протянули над самой водой да шугу остановили, и русло замёрзло45. (с. Дорогорское, Мез., А.Е. Тярасова, 1920)

Целегора – ледоставы. Мужики связали красны кушаки и хотели поставить ими реку. И поставили. (д. Жердь , Мез., А. А. Чикина, 1956)

В приведенном выше анекдоте локальная микрогруппа предстает в виде демиурга, своими руками создающего культурные объекты. Его сюжет и оценка сообщества, заключенная в нем, не являются типичными для корпуса исследуемых нами текстов. В нем преобладают “глупые” и “ленивые” соседи. Тексты о трудолюбивых и изобретательных героях являются самохарактеристиками и возникают обычно внутри группы, к которой они относятся.

Как мы уже неоднократно отмечали, анекдотичные мотивы прозвищного фольклора имеют тенденцию перехода в реалистические объяснения. Одна из современных мотиваций приведенного выше присловья восходит к особенностям местного ландшафта: река напротив деревни Целегоры “встаёт раньше, чем в других деревнях” (Архангельск, А.И. Ермолинская, 1954).

Реальное событие, некогда имевшее место в жизни локальной микрогруппы, может фольклоризоваться. Анекдотичный случай произошел в селе Строевское Устьянского района (Арх.). Во время паводка баня одного из его жителей оказалась принесена водой в огород одинокой женщины.

Да ходит одна байка, связанная с разливом рек. На самом деле может это было. Мужик баню новую построил, сезон баня не отстояла. Разлив внезапно начался, за ночь вода сильно поднялась, баню и смыло, унесло течением, далеко унесло, в соседнюю деревню. И осталась баня в огороде бабы одной. А баба одинокая была – тяжело в хозяйстве. И бани, главное, своей не было: к соседям просилась мыться. А тут утром во двор выходит, и баня стоит. Говорят, даже судились эти двое тогда. Баба не хотела баню отдавать.

Хотя может быть байки это всё. Но с тех пор мужика “поплавком” звали, а потом и всё село так. Много ведь ещё чего-то у людей поуносило46. (с. Строевское, Уст., П.И. Сысоев, 1949)

Сюжет анекдота, как и предыдущий, не является типичным для прозвищного фольклора. Он относится к группе “Счастье по случаю” (1640–1674).

Мы отмечаем, что некоторые из сюжетов, находящихся в нашей коллекции, оказались не внесены в “Сравнительный указатель сюжетов. Восточнославянская сказка” или же только условно близки сюжетному типу, помещенному в СУС, например: о том, как жители одной деревни поставили реку своими поясами (веревками); о бане, приплывшей по воде в огород; о смеховом обнажении представителя локальной микрогруппы перед жителями другой деревни с целью оскорбления последних и др.

Обобщим наши наблюдения. Стереотипия, как известно, может быть: а) речевой, б) когнитивной. При этом когнитивные стереотипы реализованы только в речи или невербальных акциях, но при этом для каждой локальной традиции существуют свои региональные особенности восприятия соседей. Соотношение общей и локальной типизации является одним из интересующих нас вопросов. Прозвищные нарративы репрезентируют те же когнитивные стереотипы, что и вся сфера прозвищного фольклора. Локальные микрогруппы осознают свое групповое единство. Оно выражается в выборе ими своего КП, например: мамоны, заугольники, бессчётные и др. Свое единство сообщества осознают через противопоставление соседним группам. Они указывают на формы восприятия других (соседей), свойственные локальным сообществам: насмешку, презрение, опасение и др. Группе свойственно преувеличивать свои достоинства и преуменьшать их у других. Стереотип – упрощенный, эмоциональный образ какой-либо локальной группы. Стереотипным является восприятие соседей как разбойников и воров, как глупцов и простаков. В отношении своего сообщества действуют такие стереотипы, как ум и трудолюбие.

Некоторые общефольклорные сюжеты получили местную привязку. Прозвищные анекдоты содержат в себе типичные мотивы комической прозы: “О глупцах и простаках (пошехонцах)”, “О дураках”, реже среди них встречаются – “О хитрых и ловких людях”, которые в то же время представляют их оригинальные местные версии. На территории Северо-Западного региона России наиболее распространенными оказались следующие сюжетные типы: “Мужицкое поздравление” (–1698*С), “О неправильном произношении” СУС 1699, “О глупцах и простаках (пошехонцах)” СУС 1200–1349. Среди последних широкое бытование получил сюжет о том, как глупцы “Варят кашу (толокно) в проруби” СУС 1260, “Не могут сосчитаться: каждый считающий пропускает себя” СУС 1287 и др.

КП обладают различными сюжетными возможностями. Одни из них “разворачиваются” в тексты или прикрепляются к общефольклорным сюжетам, другие существуют в виде номинатива. Частотным мотивом является прикрепление прозвища вначале к одному человеку, а затем переход его на всю локальную микрогруппу.

Условные сокращения
Арх. – Архангельская губерния/область
Даль – Пословицы русского народа: Сб. В. Даля в 3 т.М.: Русск. кн., 1993.
Дилакторский, 1894 – Дилакторский П. Прозвища жителей некоторых городов Вологодской губернии // Вологодский иллюстрированный календарь. Вологда, 1894.
Вожег. – Вожегодский район Вологодской области
Вят. фол. – Вятский фольклор. Котельнич, 1998
Медв. – Медвежьегорский район Карелии
Мез. – Мезенский уезд/район
Кар. – Карелия
Твер. – Тверская губерния/область
Фил. зап. – В.И. Народные присловья о городах и племенах Олонецкого края // Филологические записки. Воронеж, 1901. Вып. 1-2. С. 61-71.
Холм. – Холмогорский уезд/район
Яросл. – Ярославская губерния /область

Примечания
1 Сандомирская И. Стереотип как суждение vs стереотип как нарратив // Речевые и ментальные стереотипы в синхронии и диахронии: Тез. конф. М., 1995. С. 108.
2 Санникова О.В. Польская мифологическая лексика в структуре фольклорного текста // Славянский и балканский фольклор. Верования. Тексты. Ритуал. М.: Наука, 1994. С. 44–83; Смольников С.Н. Фольклорный текст и дискурс // Текст. Культура. Социум. Вологда: Русь, 2000. С. 32–51.
3 Андреев Н.П. Указатель сказочных сюжетов по системе Аарне. Л., 1929.
4 Имеются в виду полешуки – жители украинско-белорусского Полесья.
5 Krzyzanovski I. Polska bajka ludova w ukіadzie systematycznum. T. II. Wrocіaw; Warszawa; Krakуw, 1963.
6 Русские сказки в ранних записях и публикациях (ХVI–XVIII века) / Вступ. ст., подгот. текста и коммент. Н.В. Новикова. Л., 1971. С. 36; Молдавский Д.М. Василий Березайский и его “Анекдоты древних пошехонцев” // Русская сатирическая сказка в записях середины XIX – начала XX в. / Подгот. текста, ст. и коммент. Д.М. Молдав-ского. М.; Л., 1995. С. 236–245.
7 Похождения пошехонцев, вновь составленныя по народному преданию и другим источникам М. Евстигнеевым. М., 1873; Анекдоты или похождения старых пошехонцев. Изд 3-е. СПб., 1898.
8 Песни и сказки Ярославской области / Под ред. Э.В. Померанцевой. Ярославль, 1958. № 23. С. 90–96. Запись была сделана Ю.И. Смирновым.
9 Впервые такое предположение было высказано Е.Л. Березович (г. Екатеринбург). Обряду “кормления” воды посвящена статья Ю.И. Смирнова “Кормление воды” // Литература Сибири. Памяти Александра Бадмаевича Соктоева. Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2001. С. 1–13.
10 ФА ПГУ: Ф. 30. Л. 8, 30, 113, 151, 197, 212, 206, 221, 245.
11 ФА ПГУ: Ф. 30. Л. 8.
12 Петров К.М. Присловья Олонецкой губернии // Олонецкие губернские ведомости. 1863. № 33.
13 Михайлова Л. П. Фараоны, девятые люди и другие жители Карелии // Родные сердцу имена (Ономастика Карелии). Петрозаводск, 1993. С. 69–70 (далее – Михайлова).
14 ФА ПГУ: Ф. 30. Л. 5, 7, 71, 84, 122, 125, 132, 199, 207, 233, 249, 265, 284, 291, 309.
15 ФА ПГУ: Ф. 30. Л. 5.
16 ФА ПГУ: Ф. 30. Л. 199.
17 ФА ПГУ: Ф. 30. Л. 197.
18 ФА ПГУ: Ф. 30. Л. 210.
19 Можаровский А. Из жизни крестьянских детей Казанской губернии. Казань, 1882. Приложение: Присловья городам Вятской губернии. С. 93–94.
20 ФА ПГУ: Ф. 30. Л. 210.
21 Трофимов А. Присловья: Материалы Каргопольской экспедиции РГГУ // Живая старина. 1997. № 3. С. 56.
22 Там же. С. 380–392.
23 Народные русские сказки А.Н. Афанасьева в трех томах / Подгот. Л.Г. Бараг, Н.В. Новиков. М.: Наука, 1984–1985 (Литературные памятники).
24 Северные сказки: Сб. Н.Е. Ончукова: В 2 кн. СПб.: Тропа Троянова, 1998. Кн. 1. С. 10 (далее – Ончуков); Чудинский Е. Русские народные сказки, прибаутки и побасенки. М., 1864.
25 Зыряне – коми.
26 Северные сказки. Кн. 1. С. 34.
27 Чудинский Е. Указ. соч. С. 139.
28 Гин Я.И. Из наблюдений над грамматической категорией рода в русской народной сказке // Гин Я.И. Проблемы поэтики грамматических категорий: Избр. работы. СПб., 1996. С. 9–25; Он же. Поэтика грамматического рода. Петрозаводск, 1992. С. 142.
29 В. И. Народные присловья о городах и племенах Олонецкого края // Филол. записки. Воронеж, 1901. Вып. 1-2.
30 Северные сказки. Кн. 1. № 26.
31 Виноградова Л.Н. Как распознать чужого среди своих // Исследования по славянскому фольклору и народной культуре: Studies in Slavic Folklore and Folk Culture. Berkeley Slavic Specialities, Oakland, California. Вып. 1. 1997. С. 53–62; Белова О.В. “Другие” и “чужие”: представления об этнических соседях в славянской народной культуре // Признаковое пространство культуры. М.: Индрик, 2002. С. 71–85.
32 Жилинский А.А. Крайний Север Европейской России. Архангельская губерния. Пг., 1919. С. 189.
33 Ижемцы – этнографическая группа народа коми, проживавшая по Средней Печоре. А.А. Жилинский пишет о том, что в Ижме “сосредоточены почти все капиталы Печорского края”, “отсюда ведется торговля по всему Печорскому краю и поддерживаются коммерческие сношения с Москвой и Петербургом”. Cм.: Жилинский А.А. Указ. соч. С. 189.
34 Там же.
35 Цит. по: Зеленин Д.К.. Великорусские народные присловья как материал для этнографии // Зеленин Д.К. Избранные труды: Статьи по духовной культуре 1901–1913. М.: Индрик, 1994. С. 38–58. Леонид, иеромонах. История церкви в пределах нынешней Калужской губернии и калужские иерархи. Калуга, 1876.
36 Топорков А.Л. Почему решетом свету наношено // Русская речь. 1985. № 1. С. 121–123.
37 Текст передан канд. истор. наук, ведущим научным сотрудником ИЯЛИ РАН (г. Петрозаводск) К.К. Логиновым.
38 Сандомирская И. Книга о Родине. Вена, 2001. С. 49.
39 ФА ПГУ: Ф. 30. Л. 50, 77, 85, 172, 181, 319.
40 ФА ПГУ: Ф. 30. Л. 50.
41 Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу: В 3 т. М.: Индрик, 1994. Т. 2; Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. М.: Терра, 1996.
42 ЛАД (зап. в 1979 в д. Погорелец, Мезенский р-н, от А.Ф. Ушаковой, 1930).
43 В книге Д.С. Лихачева, А.М. Панченко, Н.В. Понырко “Смех в Древней Руси” (Л.: Наука, 1984. С. 284). приводится следующий текст: “Покупала по цетыри денецки, продавала по дви грошики. Барыша куца куцей, а денег ни копеецки”.
44 Тексты о рекоставах см.: ФА ПГУ: Ф. 30. Л. 2, 33, 91, 130, 280, 298, 302, 313.
45 ФА ПГУ: Ф. 30. Л. 302.
46 ФА ПГУ: Ф. 30. Л. 336.

Авторизация
Логин
Пароль
 
  •  Регистрация
  • 1999-2006 © Лаборатория фольклора ПГУ

    2006-2017 © Центр изучения традиционной культуры Европейского Севера

    Копирование и использование материалов сайта без согласия правообладателя - нарушение закона об авторском праве!

    © Дранникова Наталья Васильевна. Руководитель проекта

    © Меньшиков Андрей Александрович. Разработка и поддержка сайта

    © Меньшиков Сергей Александрович. Поддержка сайта

    Контакты:
    Россия, г. Архангельск,
    ул.  Смольный Буян, д. 7 
    (7-й учебный корпус САФУ),
    аудит. 203
    "Центр изучения традиционной культуры Европейского  Севера"
    (Лаборатория фольклора).  folk@narfu.ru

    E-mail:n.drannikova@narfu.ru

    Сайт размещен в сети при поддержке Российского фонда фундаментальных исследований. Проекты № 99-07-90332 и № 01-07-90228
    и Гранта Президента Российской Федерации для поддержки творческих проектов общенационального значения в области культуры и искусства.
    Руководитель проектов
    Н.В. Дранникова

     

    Rambler's Top100

    Наши партнеры:

    Институт мировой литературы РАН им. А.М. Горького

    Отдел устного народно-поэтического творчества
    Института русской литературы
    (Пушкинский дом) РАН

    Московский государственный университет имени М.В.Ломоносова

    UNIVERSITY OF TROMSØ (НОРВЕГИЯ)

    Познаньский университет имени Адама Мицкевича (Польша)

    Центр фольклорных исследований Сыктывкарского государственного университета

    Центр гуманитарных проблем Баренц Региона
    Кольского научного центра РАН

    Институт языка, литературы и истории КарНЦ РАН

    Удмуртский институт истории, языка и литературы УрО РАН

    Государственный историко-архитектурный и этнографический музей-заповедник КИЖИ

    Министерство образования, науки и культуры Арханельской области

    Архангельская областная научная библиотека им. Н.А. Добролюбова

    Отдел по культуре, искусству и туризму администрации МО
    " Пинежский муниципальный район "

    Институт математических и компьютерных наук Северного (Арктического) федерального университета имени М.В. Ломоносова

    Литовский эдукологический университет